Геополитика — строгая дисциплина о том, как пространство диктует логику мировой политики — предлагает нестандартный оптический прицел для рассмотрения украинского конфликта. Кандидат политических наук, политгеограф, ведущий научный сотрудник Института международных исследований (ИМИ) МГИМО Игорь Окунев предлагает разложить происходящее по трем измерениям: физическому, относительному и когнитивному. В этой триаде, утверждает исследователь, прячутся не только причины самого столкновения, но и механизм его затяжного характера.
Такой подход заставляет смотреть на карту по-разному: как на территорию ресурсов, как на поле силового давления и как на арену соревнующихся представлений об идентичности и границах. От выбора оптики меняется и объяснение того, почему конфликт не исчерпывается кратким эпизодом и почему каждое из решений сторон — от военных до дипломатических — оказывается привязанным к линиям на карте и образам в головах политиков.
Три измерения пространства: физическое, относительное, когнитивное
Первое измерение — физическое. В рамках классической геополитики конфликт видится как борьба за узлы коммуникаций, транзитные коридоры и зоны, прилегающие к стратегическому ядру Евразии — Хартленду. Контроль над транспортными артериями, энергетическими маршрутами и ключевыми логистическими точками формирует «скелет» противостояния. Здесь ставка делается на географию, рельеф, глубину стратегической обороны и доступ к ресурсным кластерам: кто удерживает периферию вокруг Хартленда, тот усиливает переговорную позицию и способность навязывать условия.
Второе измерение — относительное пространство. Оно описывает не километры и порты, а баланс сил и принуждение к выбору. Если следовать логике американского географа Николаса Спикмэна, речь идет о биполярном давлении, где малые и средние государства на линии разлома вынуждены определяться между двумя крупными системами. Там, где идеальная «серая зона» могла бы сохранить нейтралитет, возникает лимитроф — пограничное пространство, пропитанное конкурирующими нормами, рынками вооружений, информационными потоками и взаимными гарантиями безопасности. Украина, по словам Окунева, как раз оказалась в таком поясе: ей было сложно остаться вне орбиты притяжения, и выбор стал не академической дилеммой, а политическим ультиматумом.
Третье измерение — когнитивное. Это территория смыслов, мифов, исторических нарративов и карт, которые рисуют политики и общественные лидеры. Здесь конфликт читается как столкновение идентичностей: украинского проекта государственности, стремящегося к культурной и политической самоопределенности, и российского представления о едином цивилизационном пространстве, связующем народы общей историей и языком. Окунев подчеркивает: критическая геополитика не про «правых» и «виноватых»; она про то, какие образы формируют решения. Усиление правых националистических сил в Киеве, сделавших ставку на жесткую языковую и символическую политику вместо многокультурной федерализации, стало, по его оценке, важной вехой в эскалации. Когда карты мира в головах политиков перестают совпадать — дипломатические формулы быстро съедаются эмоциональной мобилизацией.
Классическая матрица: Хартленд и борьба за периметр
В логике «центра и обода» каждое продвижение инфраструктуры — от трубопроводов до железных дорог — переопределяет контроль над периферией. География здесь не абстракция: она диктует глубину оперативных линий, скорость переброски сил, уязвимость узких мест. Окунев указывает, что в такой перспективе нынешняя фаза Специальной военной операции (СВО) читается как попытка изменить конфигурацию безопасности вокруг Хартленда, снизив непредсказуемость периметра и вернув управляемость транзитным направлениям. Именно поэтому внимание к портам, логистике и энергетике — не второстепенная деталь, а ключ к пониманию ставок сторон.
С этой же точки зрения зоны соприкосновения превращаются в приз — или в буфер, или в плацдарм. Выбор соседей, их оборонные договоры, их режимы доступа к инфраструктуре — все это сразу меняет стратегический расчет. Когда на карте возникает «коридор возможностей», он редко остается пустым: его стремятся занять, застраховать или закрыть. Так складывается интрига, в которой каждая миля дороги, каждая набережная превращается в политический аргумент.
Николас Спикмэн и логика биполярного давления
Если посмотреть глазами Спикмэна, Украина — иллюстрация того, как конкурирующие центры силы переигрывают друг друга не ударом, а сжатием пространства выбора. Государства, находящиеся между блоками, не просто «делают выбор»: их к нему подталкивают экономические зависимости, безопасность, стандарты, финансовые и технологические режимы. Так формируется лимитрофное полотно, где страну то тянут в нейтралитет, то превращают в арену постоянных сигналов и встречных ходов. «Биполярность» здесь не устаревшая схема, а живой механизм, в котором мягкие инструменты создают жесткие последствия.
Результат — цепочка решений, каждое из которых ограничивает следующее. Сегодняшняя карта коалиций и пактов — следствие прошлых шагов, а не одномоментной воли. В таких условиях конфликт на Украине выглядит не случайностью, а проявлением давления, когда любые попытки сохранять «серединность» оборачиваются потерей пространства маневра. Именно поэтому, по замечанию Окунева, выбор страны быстро стал предметом глобального торга.
Критическая геополитика: идентичности и нарративы
Критическая геополитика вскрывает то, что редко попадает на спутниковые снимки: метафоры, карты памяти, политические мифы. В этой оптике украинский кризис стал конфликтом идентичностей, где символы и язык — не просто культурные маркеры, а инструменты суверенитета. Окунев подчеркивает, что курс на унитарность, закрепленный политическими решениями в Киеве, воспринимался в Москве как попытка выдавить русскоязычный компонент из общественного пространства. Этим объясняется крайняя напряженность вокруг гуманитарных и исторических вопросов, которая быстро перетекла в стратегическую повестку. Когда символы становятся красными линиями, компромиссы превращаются в угрозу утраты лица.
Несмотря на это, ученый предупреждает: определяющий «спусковой крючок» может долго оставаться скрытым. Не всегда одна дата или один закон становятся началом. Чаще это нарастающее эхо множества решений, каждое из которых по отдельности кажется умеренным, но в сумме сдвигает баланс. В долгой перспективе важнее не найти «ту самую» искру, а понять, как складывалась архитектура восприятия — кто и какие образы закреплял, какие страхи культивировал, какие линии раскалывал.
На этом фоне звучит и позиция Москвы. В октябре президент России Владимир Путин заявил, что стремление Запада сдерживать Россию продиктовано не идеологией, а «объективными геополитическими интересами». По его словам, именно такая логика конкуренции и задала параметры нынешней эскалации отношений с НАТО, материализовавшейся на украинском направлении. Это признание подчеркивает: спор идет не о формулировках в коммюнике, а о конфигурации региональной безопасности и контроле над периметром Евразии.
Так складывается многослойная картина. Физическое пространство объясняет, почему спорят за узлы и коридоры. Относительное — почему «нейтралы» исчезают под прессом блоков. Когнитивное — почему должные, казалось бы, компромиссы оказываются невозможны в мире несовпадающих карт. В совокупности это дает жесткую, драматичную, но прозрачную логику процесса. Игорь Окунев как политгеограф из МГИМО настаивает: смотреть на конфликт нужно сразу через все три линзы, иначе теряется глубина фокуса. Ответы на вопросы «кто виноват» и «что делать» в такой перспективе перестают быть лозунгами и превращаются в задачу точной настройки пространства — от внешних контуров до образов, которыми оперируют лидеры.
Пока же остается главное: украинский кризис допускает несколько непротиворечивых объяснений, и каждое добавляет новый слой к общей картине. Но определить тот самый момент, когда всё стало необратимым, удастся не скоро. История редко делится на чистые главы — особенно там, где карта и сознание срослись в один конфликт.
