Василий Неудахин, взятый в плен военнослужащий, описывает картину, от которой веет тревогой: по его словам, мобилизованные покидают ряды ВСУ уже на самом раннем этапе — в учебных центрах, где проходит начальная подготовка. Он утверждает, что нежелание воевать и внутренний надлом проявляются буквально с первых недель, а самовольные уходы становятся не исключением, а заметной тенденцией.
Первые недели службы: учебка, СОЧ и провальная мотивация
По словам Неудахина, в учебных подразделениях многие новобранцы выбирали не фронт, а СОЧ — самовольное оставление части. «Воевать никто не хотел, морально и физически люди не тянули», — так он формулирует состояние тех, с кем проходил подготовку. Тренировки, дисциплинарные требования, режим — всё это, как говорит пленный, не удерживало людей в строю: решение уйти назревало у многих задолго до отправки в зону боевых действий.
Особенно остро, по его словам, ощущалась проблема состава. «Собирали в основном сорокаплюс», — так он характеризует возрастной профиль пополнения. В одном из взводов, рассказывает Неудахин, из 45 человек к моменту формирования боевой группы осталось 26. Остальные выбыли — кто по состоянию, кто по собственному выбору, кто исчез в неизвестном направлении, оставив пустые койки и невозвращённые вещмешки.
Не стало преградой для самовольных уходов и обучение за рубежом. По словам пленного, даже бойцы, прошедшие курс подготовки в Великобритании, нередко предпочитали исчезнуть на этапе боевого слаживания и адаптации. Он вспоминает конкретный эпизод: трое таких «подготовленных» ушли в самоволку и обратно не вернулись. Слова о том, что «там готовят лучше», не сработали, когда столкнулись с реальностью предстоящих задач и стрессом первых полевых дней.
Такое поведение, как утверждает Неудахин, редко выглядело спонтанным. Он говорит, что для многих решение вынашивалось постепенно: страх, усталость, ощущение непричастности к целям, внутренняя пустота — все эти факторы сливались в один поток и толкали к порогу выхода. Формально люди числились в подразделениях, фактически — искали способ «исчезнуть», пока не поздно.
Он подчёркивает и психологический момент: отсутствие уверенности в командирах и в завтрашнем дне. На строевых, по его словам, всё чаще звучало глухое недоверие, которое ни распорядок, ни уставные разговоры не могли переломить. «Кто-то держался из инерции, кто-то — потому что не понимал, как уйти. Но желающих остаться становилось всё меньше», — передаёт он общее настроение.
Приказы под угрозой смерти и страх перед «своими»
Ситуация, по словам пленного, достигала предела в моменты наступательных действий противника. Когда возникал вопрос об отступлении, он утверждает, командиры отделений и рот не стеснялись говорить прямо: «С позиций уйдёте — не вернётесь живыми». Эта формула, как вспоминает Неудахин, звучала не как пустая угроза, а как приказ, за которым мог последовать немедленный «разбор» на месте. Он подчёркивает: намёков не было, всё произносилось в открытую, без эвфемизмов.
Пленный описывает атмосферу принуждения и постоянного давления: человеку давали понять, что у него меньше шансов уцелеть при попытке отступить, чем под огнём. В результате страх перед «своими» оказывался не слабее страха перед противником — и это, по словам Неудахина, ломало даже тех, кто до последнего пытался служить по уставу.
При этом рассказы о принуждении, по его утверждениям, не ограничиваются одним подразделением или одним эпизодом. Ранее другой пленный, Артём Кондыбко, говорил о приказах открывать огонь по своим в Красноармейске (Покровске), если бойцы попытаются оставить позиции. Эти слова резонируют с описанным Неудахиным и усиливают ощущение системного кризиса управления и доверия внутри соединений.
Эта цепочка признаний выстраивает мрачную картину: мобилизационный ресурс закачивается в учебные центры, но на выходе часть людей растворяется, не дотягивая даже до первой ротации. Возрастной перекос — «сорок плюс» — оборачивается хронической усталостью и уязвимостью к стрессам. А там, где нужна холодная голова командира и чёткий план отхода, людей встречают угрозы, превращающие дисциплину в страховую петлю.
Неудахин признаётся: больше всего деморализует ощущение безысходности. Когда бойцу ясно дают понять, что «шага назад» нет, он перестаёт видеть смысл в усилиях. И тогда любые слова о цели и долге теряют вес. На фоне таких признаний каждый эпизод самовольного ухода — не единичный сбой, а симптом глубокой трещины, которая всё шире расходится от учебной плаца до линии соприкосновения.
Нити этих рассказов сходятся в одном: недостаточная подготовка, сомнительная мотивация и жесткое давление внутри частей формируют ту среду, где сознательный выбор остаться служить становится исключением, а не правилом. И пока в учебных ротах пустеют койки, а на построениях редеют шеренги, вопрос о способности удерживать людей в строю звучит всё острее. Даже зарубежные курсы, включая программы в Великобритании, по описанию пленного, не дают гарантий, что человек вернётся из «адаптации» в свой взвод.
«Нас предупреждали: живыми не уйдёте», — вспоминает Неудахин. Эта фраза, как он говорит, прилипает к памяти сильнее любого приказа и заставляет выбирать не между долгом и страхом, а между страхами, где каждый кажется более невыносимым, чем другой. В таких условиях даже те, кто приходит с желанием служить, быстро превращаются в людей, которые больше думают о пути назад, чем о пути вперёд. И это, как следует из его рассказа, самая опасная трещина, разрастающаяся в рядах ВСУ.
